Неточные совпадения
Полозова хватило, как обухом по лбу. Ждать смерти, хоть скоро, но неизбежно, скоро ли, да и наверное ли? и услышать: через полчаса ее не
будет в живых — две вещи совершенно разные. Кирсанов смотрел на Полозова с напряженным вниманием: он
был совершенно уверен в эффекте, но все-таки дело
было возбуждающее нервы; минуты две старик молчал,
ошеломленный: — «Не надо! Она умирает от моего упрямства! Я на все согласен! Выздоровеет ли она?» — «Конечно», — сказал Кирсанов.
Под этим большим светом безучастно молчал большой мир народа; для него ничего не переменилось, — ему
было скверно, но не сквернее прежнего, новые удары сыпались не на его избитую спину. Его время не пришло. Между этой крышей и этой основой дети первые приподняли голову, может, оттого, что они не подозревали, как это опасно; но, как бы то ни
было, этими детьми
ошеломленная Россия начала приходить в себя.
Немного погодя Володя и его друг Чечевицын,
ошеломленные шумной встречей и все еще розовые от холода, сидели за столом и
пили чай. Зимнее солнышко, проникая сквозь снег и узоры на окнах, дрожало на самоваре и купало свои чистые лучи в полоскательной чашке. В комнате
было тепло, и мальчики чувствовали, как в их озябших телах, не желая уступать друг другу, щекотались тепло и мороз.
Половодов вернулся домой в десять часов вечера, и, когда раздевался в передней, Семен подал ему полученную без него телеграмму. Пробежав несколько строк, Половодов глухо застонал и бросился в ближайшее кресло: полученное известие поразило его, как удар грома и он несколько минут сидел в своем кресле с закрытыми глазами, как
ошеломленная птица. Телеграмма
была от Оскара Филипыча, который извещал, что их дело выиграно и что Веревкин остался с носом.
Но генерал стоял как
ошеломленный и только бессмысленно озирался кругом. Слова сына поразили его своею чрезвычайною откровенностью. В первое мгновение он не мог даже и слов найти. И наконец только, когда Ипполит расхохотался на ответ Гани и прокричал: «Ну, вот, слышали, собственный ваш сын тоже говорит, что никакого капитана Еропегова не
было», — старик проболтал, совсем сбившись...
«Вот гостя господь послал: знакомому черту подарить, так назад отдаст, — подумал хозяин,
ошеломленный таким неожиданным ответом. — Вот тебе и сват. Ни с которого краю к нему не подойдешь. То ли бы дело
выпили, разговорились, — оно все само бы и наладилось, а теперь разводи бобы всухую. Ну, и сват, как кривое полено: не уложишь ни в какую поленницу».
Кирюха хохотал и наслаждался, но выражение лица у него
было такое же, как и на суше: глупое,
ошеломленное, как будто кто незаметно подкрался к нему сзади и хватил его обухом по голове.
Я стоял с книгой в руках,
ошеломленный и потрясенный и этим замирающим криком девушки, и вспышкой гнева и отчаяния самого автора… Зачем же, зачем он написал это?.. Такое ужасное и такое жестокое. Ведь он мог написать иначе… Но нет. Я почувствовал, что он не мог, что
было именно так, и он только видит этот ужас, и сам так же потрясен, как и я… И вот, к замирающему крику бедной одинокой девочки присоединяется отчаяние, боль и гнев его собственного сердца…
— Но почему же вы не хотите
быть моей женой? — наивно спросил
ошеломленный Виктор.
«Я принесу с собой деревянную ложку, так как нижнему чину не полагается
есть серебряной», — стал уверять я
ошеломленного новой моей дерзостью Петра Андреевича.
— Как не
будет! — пробормотал жених, совсем уже
ошеломленный.
Словом, сколько публика ни
была грубовата, как ни мало эстетически развита, но душа взяла свое, и когда упал занавес, все остались как бы
ошеломленные под влиянием совершенно нового и неиспытанного впечатления, не понимая даже хорошенько, что это такое.
Ошеломленный и разбитый, он пролежал некоторое время без чувств, а когда пришел в себя, о поезде не
было и помину.
— Подлец! — заревел
ошеломленный майор: — я говорил, что тебе
быть от меня битым! — и он, одним прыжком достигнув Горданова, ударил его по щеке, так что тот зашатался. — Секундант трус! Ставьте на место убийцу, выстрел убитого теперь мой!
Сердце мое говорило о невинности простака Урбенина; оно, чуя правду, сжималось тою болью, которую в это время должен
был чувствовать
ошеломленный муж.
Но что поразительнее всего, что прежде всего обратило на себя внимание
ошеломленных зрителей, так это окровавленные руки… Обе руки и манжеты
были густо покрыты кровью, словно их вымыли в кровяной ванне.
Ося молчал,
ошеломленный. Правда, он знал, что имя матери не произносилось в присутствии отца, помнил, как последний строго и жестко осадил его, когда тот осмелился однажды обратиться к нему с расспросами о матери, но он
был еще настолько ребенком, что не раздумывал над причиной этого. Станислава Феликсовна и теперь не дала ему времени на размышление. Она откинула его густые волосы со лба. Точно тень скользнула по ее лицу.
Петрович, видимо,
ошеломленный внезапным увозом своего барина, не привел в порядок этой комнаты. Постель
была раскрыта. На столике около нее лежала французская книга.
А сверх того, что ж такое, если и карикатура? Карикатура так карикатура — большая беда! Не все же стоять, уставившись лбом в стену; надо когда-нибудь и улыбнуться.
Есть в человеческом сердце эта потребность улыбки,
есть. Даже измученный и
ошеломленный человек — и тот ощущает ее.
Он глядел на графиню
ошеломленный, уничтоженный, так как
есть зрелище горя, которое парализирует всякую силу воли, всякую духовную мощь.
— Бери… и
будь… проклят… — прохрипел Петр Ананьев и быстро, мимо
ошеломленного этим согласием и проклятием Кузьмы, вышел из избы.
Но, дойдя до известной точки, взбешенный человек вдруг как будто сам себя испугается, останавливается, как
ошеломленный, с ужасным вопросом: «Что это такое я наделал?» Потом немедленно раскисает, хнычет, требует объяснений, становится на колени, просит прощения, умоляет, чтоб все
было по-старому, но только поскорее, как можно поскорее!..
Всю дорогу он прошел пешком и
был точно
ошеломленный.
Ошеломленный таким внезапным великодушием, Киноваров не знал что сказать, хотел
было броситься к ногам Ранеева, но, хорошо знакомый с его характером, стоял неподвижно, склонив низко голову и скрестив руки на груди.
Они не пошли в комнату, где собирались товарищи, а сели в общей зале в углу.
Было много публики, но пьяных не замечалось, хотя речи звучали громко и ясно, слышалось необычное возбуждение. Климков по привычке начал вслушиваться в разговоры, а мысль о Саше, не покидая его, тихо развивалась в голове,
ошеломлённой впечатлениями дня, но освежаемой приливами едкой ненависти к шпиону и страха перед ним.
Бабушку опять подняли, и все отправились гурьбой, вслед за креслами, вниз по лестнице. Генерал шел как будто
ошеломленный ударом дубины по голове. Де-Грие что-то соображал. M-lle Blanche хотела
было остаться, но почему-то рассудила тоже пойти со всеми. За нею тотчас же отправился и князь, и наверху, в квартире генерала, остались только немец и madame veuve Cominges.
Она читала целый день, с жадностью глядя в книгу, и только потому, что взгляд ее иногда становился усталым,
ошеломленным и лицо сильно бледнело, можно
было догадаться, как это чтение утомляло ее мозг.
— Ты знаешь — у меня муж
есть? — спросила она, испытующе глядя в его
ошеломленное и пьяное лицо.
Заплакали все дети, сколько их
было в избе, и, глядя на них, Саша тоже заплакала. Послышался пьяный кашель, и в избу вошел высокий, чернобородый мужик в зимней шапке и оттого, что при тусклом свете лампочки не
было видно его лица, — страшный. Это
был Кирьяк. Подойдя к жене, он размахнулся и ударил ее кулаком по лицу, она же не издала ни звука,
ошеломленная ударом, и только присела, и тотчас же у нее из носа пошла кровь.
А она чувствовала себя нехорошо… Ее раздражали многолюдство, смех, вопросы, шутник,
ошеломленные и сбившиеся с ног лакеи, дети, вертевшиеся около стола; ее раздражало, что Вата похожа на Нату, Коля на Митю и что не разберешь, кто из них
пил уже чай, а кто еще нет. Она чувствовала, что ее напряженная приветливая улыбка переходит в злое выражение, и ей каждую минуту казалось, что она сейчас заплачет.
И Пик стоял, а те двое продолжали сидеть друг от друга слишком далеко, в противоположных концах дивана, и везде, по всей комнате, слышно
было, как у них у всех у трех в груди бьются сердца, а Пик прошипел: «Как все глупо!» — и вышел вон,
ошеломленный,
быть может, одною мечтой своего воображения, но зато он сию минуту опомнился и, сделав два шага по ковру, покрывавшему пол соседней гостиной, остановился.
По голосу и движениям вошедшего заметно
было, что он находился в сильно возбужденном состоянии. Точно испуганный пожаром или бешеной собакой, он едва сдерживал свое частое дыхание и говорил быстро, дрожащим голосом, и что-то неподдельно искреннее, детски-малодушное звучало в его речи. Как все испуганные и
ошеломленные, он говорил короткими, отрывистыми фразами и произносил много лишних, совсем не идущих к делу слов.
Холодные и спокойные, глубоко погруженные в чистую творческую думу, они ничего не знали о человеке далекого каменного города и чужды
были его душе, встревоженной и
ошеломленной мучительными воспоминаниями.
— Я ничего… Я ведь… — говорит
ошеломленный телеграфист, поднимаясь из-за стола. — Не понимаю даже… Извольте, я уйду… Только вы отдайте мне сначала три рубля, что вы у меня на пикейную жилетку заняли.
Выпью вот еще и… уйду, только вы сначала долг отдайте.
Рашевич страшно смутился и,
ошеломленный, точно пойманный на месте преступления, растерянно смотрел на Мейера и не знал, что сказать. Женя и Ираида покраснели и нагнулись к нотам; им
было стыдно за своего бестактного отца. Минута прошла в молчании, и стало невыносимо совестно, когда вдруг как-то болезненно, натянуто и некстати прозвучали в воздухе слова...
Вывертов,
ошеломленный новостью, уж больше не
пил и не
ел. Раз попробовал он
выпить холодного квасу, чтобы прийти в чувство, но квас остановился поперек горла и — назад.
Вскочить с постели и зажечь свечу —
было для нее делом одной минуты. Изба осветилась, и перед
ошеломленной Татьяной вместо утомленного путника и его беременной спутницы оказались два рослых мужика: один постарше, а другой совсем молодой, безусый, игравший роль женщины.
Лаврушка (поняв, что это делалось, чтоб озадачить его, и что Наполеон думает, что он испугается), чтоб угодить новым господам, тотчас же притворился изумленным,
ошеломленным, выпучил глаза и сделал такое же лицо, которое ему привычно
было, когда его водили сечь.